09.05
Отец спросил: «Сколько до Волгорада?» «Сутки, - ответила я,- разве ты не помнишь?»
Только потом вспомнила: а откуда ему знать? Он не умещается на полке в вагоне и поэтому не ездит на поездах. Это мы с матерью раньше добирались до моря через город-герой, и мама всегда говорила, обращая мое внимание на вид из окна: «Видишь? Это Родина-мать!» «Такая огромная»-, думала я. Лишь теперь я наверняка могу сказать, что она не только огромная, но и величественно- красивая, иначе не скажешь. Но смотреть на нее нужно не из поезда, а прямо с Мамаева кургана, стоя у ее ног.
Этой весной я впервые ехала в Волгоград целенаправленно, и впервые каменная женщина меня не заинтересовала, меня привлекали цветущие полевые цветы, вишни и абрикосы. Они везде вдоль «железки». И в вагоне уже не пахнет углем, маслом и металлом, мокрым от людских ног. В Волгоград весна приходит раньше, чем к нам. Когда в Оренбурге к свету с трудом пробиваются первые ирисы, здесь благоухают тюльпаны, ветки сирени настолько тяжелые от своего торжествующего цветения, что склоняются к земле. К земле, как мне показалось, легкой и плодородной.
Однако поля за городом засеяны кое-где. Одни - лишь наполовину. На других - возятся узбеки. Они вспахивают пушистую землю, разматывают километры тоненьких трубочек для полива, надеясь на хороший урожай.
А это поле не засеивают уже два года. Высота «Огуречная». Мне нравилось приходить сюда и смотреть на высокую, сочную траву. На то, как ветер перекладывает ее влажные от росы пряди из стороны в сторону. Она - само воплощение жизни. И как было жалко мне эту траву, когда поисковики настойчиво втыкали лопаты в землю. Они делали это, чтобы ценой одной маленькой жизни докопаться до жизни большой, до жизни целой эпохи , целого поколения, пульс которого остановился под толщами глины почти 70 лет назад.
Нет, белые кости не пугают. Не пугают опарыши, сотнями скопившиеся в глубине. Пугает история. Своя в каждом конкретном раскопе.
На дне метровой ямы скелет, в районе солнечного сплетения - железный ящик. Но я этого не видела. Я видела девятнадцатилетнего рядового Ваню, Колю, Васю, который, как икону, прижимал к сердцу цинковую коробку с патронами. Он надеялся дойти с ней до места и помочь товарищам.
Я не вижу в яме череп со снесенной верхней челюстью. Я вижу молодую и полную жизни санитарку Таню или Полину. Под свистом пуль она умудрялась делать свою непомерно тяжелую для восемнадцатилетней девочки мужскую работу и оставаться прекрасной. Без того алые губы она подводила красным карандашом. Я смотрю на дно ямы и не верю глазам. Я вижу, как девушка бежит по выжженной траве, я чувствую ее страх и ее боль в момент, когда пуля с глухим звуком вошла в ее хрупкую грудь. Полина, пусть будет Полина. Она сжала свою ладонь в месте удара и заснула вечным беспокойным сном. В этой позе поисковики ее и нашли. Красный карандаш был с ней. Наши девочки нарвали Поле полевых цветов с запахом тонким и легким...как они , я уверена, пахла и она сама.
Нет, белые кости не пугают. Их я не запомню. Запах цветущих абрикосов, вишен и полевых цветов, растущих на Волгоградской земле, теперь со мной. Я запомню и сам Волгоград, а вместе с ним и тех, кто защищал его землю и в ней похоронен. Всех безымянных и известных Героев Великой Войны.
